Arthur Ransome

Категории каталога

Cтатьи [12]
Артур Рэнсом [10]
В.И. Ленин [4]

Наш опрос

Вы читали книги Артура Рэнсома?
Всего ответов: 33

Каталог статей

Главная » Статьи » Артур Рэнсом

Шесть недель в Советской России. Впечатления английского журналиста. Артур Рансом. Часть 2
Исполнительный Комитет и ответ на предложение о Принцевых островах

Как известно, Мирная конференция сделала предложение, чтобы все фактически сосуществующие правительства России после заключения предварительного перемирия собрались на островах в Босфоре для переговоров. Советское правительство не получило прямого приглашения. Чичерин узнал от редактора социалистической газеты подробности и послал 4 февраля обстоятельную ноту союзникам. 10 февраля в заседании Исполнительного Комитета обсуждалось международное положение.

Исполнительный Комитет собрался довольно поздно, как обычно, в большом зале гостиницы «Метрополь». Заседание должно было начаться в 7 часов. По наивности я думал, что русские за последние 6 месяцев изменили своим привычкам. Но когда я ровно в 7 часов вошел в залу, я нашел ее почти пустою, так как партийное собрание коммунистов в соседней комнате еще не закончилось. Зал производил то же впечатление, что и всегда. Над возвышением для президиума висело красное знамя. Другое знамя украшало противоположную стену. На знаменах были надписи «Всероссийский Исполнительный Комитет», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и т. д. Постепенно зал стал заполняться народом, и я встретил много старых знакомых.

Вошел старый профессор Покровский; он мигал глазами и шел согнувшись. В своем старом, поношенном пальто, в маленькой фетровой шляпе, с руками, заложенными за спину, он выглядел так же, как в Брест-Литовской крепости, когда во время второго периода мирных переговоров он, как мне рассказывали, в отчаянии ходил взад и вперед. Я не думал, что он меня узнает, однако он сейчас же подошел ко мне и напомнил, как мы укладывали архивы, когда существовала опасность, что немцы займут Петроград. Он сообщил мне, что в Германии сейчас публикуется много документов о причинах войны. Из всего, что он говорил, было ясно, что вина Англии была меньше, чем других, зато Россия и Франция выступали в очень плохом свете.

Как раз в этот момент вошел поэт Демьян Бедный, который сильно растолстел за это время (поклонники из деревни снабжали его продовольствием). Этот поэт революции, с круглым лицом, смеющимися умными глазами и циничным ртом казался типичным крестьянином. Он был довольно хорошо выбрит, его маленькие желтые усы вились, он был одет в новые кожаные брюки и производил впечатление поэта, которому хорошо живется, и совсем не был похож на того обтрепанного человека, которым он был, когда я с ним познакомился год назад, когда его сатирические стихотворения в «Правде» и др. революционных газетах еще не были так популярны, как теперь. С большою радостью он рассказал мне, что его последняя книга вышла в количестве двадцати пяти тысяч экземпляров, что все издание было распродано в течение двух недель и что теперь выдающийся художник пишет его портрет.

Вошла г-жа Радек и села возле меня. Год назад она с большим искусством готовила нам бутерброды и работала как председательница комитета помощи русским военнопленным. Теперь она горячо жаловалась на то, что кремлевские власти желают выселить ее из великокняжеских покоев. В покоях же предполагают устроить исторический музей Романовых.

Стеклов из «Известий», г-жа Коллонтай и много других лиц, имена которых я позабыл, находились в зале. Маленький Бухарин — редактор «Правды», один из самых интересных ораторов Москвы, который всегда готов спорить на любую философскую тему: о Беркли и Локке, о Бергсоне или Вильяме Джеймсе, перебегал от группы к группе, пожимая руки.

Наконец, на возвышении для президиума произошло движение, и заседание началось. Худой, длинноволосый Аванесов занял место секретаря; Свердлов, председатель, нагнулся слегка вперед, позвонил и объявил, что заседание открыто и слово предоставляется товарищу Чичерину.

Речь Чичерина была обзором международного положения. Он говорил глухим голосом чревовещателя или полумертвого человека. Он в действительности наполовину мертв. Он никогда не знал искусства возлагать менее важные дела на своих подчиненных и тем облегчать свою работу. Он всегда переутомлен до крайности. Кажется жестокостью здороваться с ним, когда его встречаешь: всем своим обликом он как будто умоляет оставить его в покое. В своем отделе Комиссариата иностранных дел он установил необычное для работы время — от пяти часов пополудни до четырех часов утра; отчасти для того, чтобы избежать посетителей, отчасти потому, что он привык работать ночью.

Фактический материал доклада Чичерина был очень интересен, но не было ничего в его манере изложения, что способно было возбудить энтузиазм.

После Чичерина выступал Бухарин. Это — маленькая подвижная фигурка, одетая в коричневый, хорошо сохранившийся костюм, который куплен был, вероятно, в Берлине, когда Бухарин был там в качестве члена экономической комиссии. Его хорошо слышно, хотя голос его временами своеобразно ломается. Он сравнивал настоящее положение с положением перед Брест-Литовском. Он был вместе с Радеком, я помню это очень хорошо, одним из самых страстных противников Брестского мира. В настоящее время он признавал, что тогда Ленин был прав, а он ошибался.

Литвинов говорил после Бухарина. Это плотный, солидный и представительный мужчина; на голове у него была серая меховая шапка, и он казался еще толще в своем пальто с меховым воротником. Его кашне болталось около шеи, и пенсне упало с носа, когда он стремительно направился к трибуне. Он разделся, бросил свои вещи на стул и взошел на трибуну. Волосы его были всклокочены, лицо носило выражение крайней серьезности, и голос его поразил звонкостью и силой меня, никогда раньше не слыхавшего его в публичных собраниях. Он говорил очень хорошо, с гораздо большей убедительностью и живостью, чем Бухарин, и сделал общий обзор внешнего положения. Он сказал, между прочим, что враждебность других государств по отношению к Советской России стоит в прямой зависимости от страха перед революцией в своей стране.

Последним говорил Каменев, нынешний председатель Моссовета. Он возражал Бухарину, который сравнивал Брест-Литовский мир с тем, которого добивались сейчас. Тогда мы переживали эпоху исканий и экспериментов. Теперь же весь мир должен был убедиться, что единство России было возможно только под властью Советов. Враждебные державы должны были признать этот факт.

К концу заседания Исполнительный Комитет принял единогласно резолюцию, в которой он приветствует каждую попытку, клонящуюся к заключению мира, и одновременно «шлет братский привет Красной Армии Рабочих и Крестьян, которая борется за независимость Советской России».

Шел густой снег, когда я возвращался домой. Двое рабочих шли впереди меня и разговаривали:

— Если бы только не было голода, — говорил один.

— Будет ли когда-нибудь иначе? — произнес другой.

Каменев и Московский Совет

Литвинову очень не повезло с комнатой в «Метрополе», она была маленькая, темная и более холодная, чем моя. Он чувствовал себя больным. В то время, как я был у него, Каменев по телефону сообщил ему, что его внизу ждет автомобиль и что он должен сейчас поехать в Моссовет, чтобы говорить о международном положении. Литвинов хотел отговориться, но это ему не удалось; тогда он сказал мне, чтобы я сопровождал его, если хочу видеть Каменева. Через несколько минут маленький автомобиль Форда мчал нас в Московский Совет. Совет заседал в Малом зале бывшего Политехнического института. Когда мы приехали, происходило партийное заседание. Мы — Каменев, Литвинов и я — прошли за эстраду в маленькую пустую комнату, где нас встретил член Совета, имя которого я забыл. Здесь произошел первый разговор Литвинова с Каменевым после возвращения первого из-за границы. Казалось, они совсем забыли о моем присутствии. Каменев спросил Литвинова, чем предполагает он заняться. Тот ответил, что он хотел бы приняться за организацию особого контрольного учреждения, которое принимало бы всякого рода жалобы, наблюдало бы за деятельностью различных комиссариатов, разграничило бы компетенцию должностных лиц и т. д.; словом, это должно было быть самое непопулярное учреждение Москвы.

Каменев рассмеялся: «Не думайте, что вы первый, кому в голову пришла подобная идея. У всех, возвращающихся из заграничных командировок, у всех, без исключения, возникает та же мысль. Приезжая из-за границы, они замечают лучше, чем мы, все наши несовершенства, и каждый из них думает, что он сможет сразу, одним ударом, исправить дело. Раковский сидел здесь в течение ряда месяцев и мечтал только об этом. Иоффе делал то же самое, вернувшись из блещущего порядком Берлина. Теперь наступил ваш черед, а когда вернется Воровский (он все еще был в Петрограде), я готов спорить, у него в кармане будет готовый план системы общего контроля. Но таким путем ничего достигнуть нельзя. Единственное средство, если дело не идет на лад, это возложить ответственность за него на лицо, которому можно вполне доверять. Предположим, что недостает мыла. Великолепно. Назначьте специальную комиссию, и мыло исчезнет бесследно. Попробуйте возложить поручение на какого-нибудь дельного человека — и мыло, так или иначе, появится». Я стал расспрашивать Каменева о положении школ. Он ответил мне, что необходимость разместить большое количество солдат мешает школьным занятиям. Солдаты новой Красной армии в большинстве — рабочие; они привыкли к большим удобствам, чем солдаты старой армии, состоявшей почти исключительно из крестьян. Красноармейцы, например, не желают спать на нарах старых, переполненных и антисанитарных казарм.

Троцкий, который повсюду ищет помещений для расквартирования своих любимцев, не нашел ничего более подходящего, чем помещения школ, «и нам приходится, — добавил Каменев, — вести упорную борьбу за каждую школу». Так же плохо обстоит дело с учебниками. Руководства по истории, например, составленные в условиях цензуры и в духе старого режима, теперь совершенно непригодны. Новых же еще нет как потому, что невозможно достать бумагу и дать их отпечатать, так и потому, что они еще не написаны. И, однако, многое уже сделано. Ни одному ребенку в Москве не угрожает голод. Свыше 100 000 пар валенок распределено между нуждающимися детьми. Число библиотек значительно увеличено.

Когда партийное заседание окончилось, мы вернулись в зал, где члены Совета уже заняли свои места. Я был изумлен почти полным отсутствием публики, которая раньше обычно заполняла галереи. Политическое возбуждение революции улеглось, и теперь здесь было не больше посетителей, чем бывает в нижней палате в Лондоне. Литвинов повторил свой вчерашний доклад, придав ему, правда, более революционный характер. Он подчеркнул, что после победы Антанты Советская Россия является единственной страной, которая не находится под гнетом капитализма.

Экс-капиталист

Я пил чай со своим знакомым из провинции, коренным русским, который до революции был владельцем фабрики кожевенных изделий и работал в тесном контакте с кожевенным заводом своего дяди. Он познакомил меня с тем, что произошло в его семье. Его дядя начал свое дело с небольшим капиталом. Во время войны он обогатился настолько, что купил в собственность завод, в котором раньше был лишь участником. История его жизни со времени Октябрьской революции — поучительный пример того, как в России теория воплощается в практику.

Во время первой революции, т. е. с марта по октябрь 1917 года, он вел упорную борьбу против своих рабочих и был одним из основателей совета промышленников, которые ставили своей целью привести к крушению стремления рабочих Советов. Этот совет промышленников прекратил свое существование с момента Октябрьской революции. «Дядя внимательно следил за газетами, и ему стало ясно, что всякое сопротивление безнадежно. Тогда он решил сделать все от него зависящее, чтобы не потерять окончательно своего предприятия».

Он собрал своих рабочих и предложил им организовать артель и взять в свои руки ведение дел завода. Каждый рабочий должен был внести тысячу рублей на образование оборотного капитала. Конечно, ни у одного из рабочих не оказалось тысячи рублей, дядя предложил им внести за них деньги с тем условием, что деньги будут позже ему возвращены. Он и не рассчитывал, конечно, на возвращение долга, но надеялся сохранить таким образом контроль над кожевенным заводом.

«Долгое время дела шли гладко. Был избран заводской комитет. Дядя был избран председателем, я — товарищем председателя, кроме нас, были выбраны трое рабочих. Таким образом мы до сих пор ведем дела. Дядя получает 1 500 руб. в месяц, я — 1 000 и бухгалтер тоже 1 000. Единственное затруднение состоит в том, что рабочие смотрят на дядю, как на хозяина, и это может стать опасным при малейшем осложнении.

Скоро настали неприятности. Имущие классы должны были внести большой налог. Мой дядюшка предусмотрительно перестал быть собственником. Он уступил свой дом заводу, и сам занял только несколько комнат, как председатель заводского комитета«.

Он действительно был не в состоянии платить, когда представители райсовета заявили ему, что он обложен налогом в 60 000 руб. Он объяснил им положение дел. Племянник присутствовал при этом и поддерживал точку зрения дяди. После этого представитель Совета вынул какую-то бумагу, прочел ее и сказал: «Вы тоже обложены налогом в 20 000 руб., пожалуйста, оденьтесь».

Это означало, что они арестованы. Племянник ответил, что у него есть только 5 000 руб., что он их отдаст, но что больше у него ничего нет. Достаточно ли с них этого?

— Прекрасно, — сказал представитель Совета. — Принесите их.

Племянник принес деньги.

— Одевайтесь.

— Но вы согласились, чтобы я внес 5 000 руб.

— Это единственный способ общаться с людьми, подобными вам. Мы согласны, что ваше положение затруднительно, но мы думаем, что вы как-нибудь выкрутитесь. Совет приказал нам либо принести весь налог, либо привести тех, кто отказывается платить, в противном случае нас самих посадят в тюрьму. Вы ведь не можете ожидать, чтобы мы из жалости к вам согласились сесть в тюрьму? Одевайтесь и следуйте за нами.

Они пошли. В милиции их посадили в комнату, у которой окна были с железными решетками, где к ним скоро присоединились остальные богачи города. Все были глубоко возмущены. Некоторые из них были возмущены дядей, который к происходящему относился спокойно. Дядя же беспокоился только об одном: что будет с заводом и его кожами в то время как мы оба сидим под замком.

К собранной таким образом в маленькой комнатке милиции буржуазии пришли жены. Они подошли к окнам и разговаривали с мужьями. Мой рассказчик был неженат; чтобы не остаться одиноким, он послал извещение об аресте двум-трем своим друзьям. Поднялся ужасный шум, в конце концов, представитель милиции выбежал на улицу и арестовал одну из женщин. Когда же она распахнула свою шаль, он был очень смущен, узнав в арестованной хозяйку дома, в котором жил. Он дал ей возможность скрыться. До самой темноты продолжались разнообразные разговоры между богатыми людьми, их женами и друзьями, которые, как стая ворон, облепили окна. На следующий день в милицию явились рабочие завода и доказали, что дядя, действительно, перестал быть членом имущих классов, что он им необходим как председатель заводского комитета и что они готовы выкупить его, заплатив из заводских денег половину налога. Сам дядя собрал 30 000 руб., завод дал столько же, и его отпустили. Ему выдали свидетельство, что он больше не эксплуататор и не собственник, что поэтому он в дальнейшем освобождается от налогов, так же, как и все рабочие. Племянника тоже освободили под тем предлогом, что он необходим для ведения дел завода.

Я спросил его, как обстоит дело теперь.

— Довольно хорошо, — ответил он, — только дядя огорчается, так как рабочие до сих пор зовут его «хозяином». Всем же остальным он доволен, так как он уговорил рабочих отложить большую часть прибыли для того, чтобы расширить дело и выстроить новый заводской флигель.

— А как работают рабочие?

— Мы, правда, думали, что они будут работать лучше, когда завод будет принадлежать им, но, кажется, дело обстоит не так. Разница, во всяком случае, мало заметна.

— Значит, они работают хуже?

— Нет, и этого нельзя сказать.

Я попробовал его расспросить о его политических взглядах. Прошлым летом он утверждал, что Советское правительство не продержится больше двух-трех месяцев. Он заранее радовался его падению. За это время его симпатии к правительству не увеличились, но он боялся войны и еще больше ее ужасных последствий. Меня поразила его странная гордость тем, что русская республика приближается к своим прежним границам.

— Раньше никто не думал, что Красная армия может что-либо сделать, — сказал он, — конечно, нечего ожидать от этого правительства, но оно смотрит за порядком, при таких условиях можно работать и постепенно налаживать дело.

Было смешно наблюдать, что он одновременно ругал революцию и осведомлялся боязливо о том, прошла ли опасность и не могут ли возникнуть опять новые беспорядки.

Так как я знал, что в провинции происходили ужасные бесчинства, то я спросил его, как в их районе проявлял себя красный террор, который последовал за покушением на жизнь Ленина. Он стал смеяться: «Мы отделались очень легко. Произошло только следующее: у богатой купеческой вдовы был большой дом, полный всякого рода вещами, прекрасными ножами, вилками, одним словом, дом — полная чаша. У нее было, например, двадцать два самовара разной величины, это был типичный купеческий дом. У нее было столько скатертей, что она не могла бы их употребить все, проживи она хоть до ста лет. Однажды, в начале прошлого лета, к ней пришли и сказали, что ее дом нужен и что она должна выехать. Два дня она бегала повсюду в надежде изменить решение. Но когда она убедилась, что ничего добиться не может, то сложила все, что у нее было: самовары, ножи, вилки, сервизы, белье, пальто (у нее было больше дюжины шуб) и т. п. на чердак, заперла, запечатала и просила председателя Совета прийти и наложить свою печать. Все происходило так мирно, что председатель поставил у дверей часового, чтобы не сорвали печать. Скоро появились сведения о красном терроре в Петрограде и Москве. Совет устроил заседание и решил действовать. Но так как отношения между всеми нами были слишком хороши, то они не решались причинить кому-нибудь настоящее зло. Тут вдруг вспомнили о чердаке бедной Марии Николаевны. Сорвали печати и вытащили оттуда кухонную посуду, ножи, вилки, тарелки, мебель, двадцать два самовара, шубы, погрузили все это на телеги, повезли в Совет и там объявили все вещи национальной собственностью. Неделю или две позже праздновали свадьбу дочери одного из членов Совета, и неизвестно как, но на столе очутились ножи и вилки, а самоваров оказалось столько, что можно было угостить чаем сто человек».

Теоретик революции

После моей вчерашней беседы с капиталистом, жертвой революции, я рад, что могу сегодня, наоборот, сообщить о беседе, которая произошла у меня с одним из главных теоретиков революции. Владелец кожевенного завода был поучительным примером того, какое действие производит революция на отдельного человека. Теоретик революции был неспособен принять в соображение ни свои личные интересы, ни интересы других лиц, он рассматривал все через призму гигантского коллективного процесса, в котором переживания отдельной личности имеют не больше значения, чем переживания муравья в муравейнике. Бывший член экономической миссии в Берлине, яростный противник Брестского мира, редактор «Правды», автор многих книг по экономической политике и революции, неутомимый теоретик нашел меня пьющим чай в зале отеля «Метрополь». Я только что купил номер газеты, в которой была воспроизведена карта всего света, где большинство европейских государств было окрашено в красный или розовый цвет в зависимости от того, восторжествовала ли там революция или только ожидалось ее наступление. Я показал эту карту Бухарину и сказал ему: «Что же вы теперь удивляетесь, если за границей о вас говорят, как о новых империалистах?»

Бухарин взял карту и начал ее рассматривать.

— Идиотство, совершенное идиотство! — сказал он. — Впрочем, — добавил он, — я думаю, что мы вступили в период революции, которая может продолжаться лет пятьсот, до тех пор, пока революция не восторжествует во всей Европе и вообще в мире.

У меня в резерве была теория, которую я обыкновенно рассказывал всякого рода революционерам и почти всегда с интересными результатами. Я сообщил ее Бухарину.

— Вы всегда говорите, — сказал я, — что в Англии будет такая же революция. Но вы никогда не принимали в соображение, что Англия по существу представляет из себя фабрику, а не хлебный амбар, так что при революции мы немедленно были бы отрезаны от всякого подвоза продовольствия. По вашей же теории английский капитал соединился бы с американским, и через шесть недель нам нечего было бы есть. Англия не Россия, которая может прокормиться, передвигаясь с места на место. Шесть недель революции в Англии, и у нас были бы голод и реакция одновременно. Я даже того мнения, что революция в Англии может скорее повредить России, чем принести ей пользу.

Бухарин засмеялся:

— Вы старый контрреволюционер. Это все было бы, верно, но вы должны быть более дальновидным. В одном вы правы. Если революция распространится в Европе, то Америка прекратит всякий подвоз продовольствия. Но к тому времени мы получим хлеб из Сибири.

— Но неужели бедная Сибирская железная дорога сможет снабжать хлебом Россию, Германию и Англию?

— Когда дело дойдет до этого, тогда уже не будет Пишона и его друзей. Нам придется кормить и Францию. Вы не должны еще забыть, что в Венгрии и Румынии много хлеба. Как только гражданская война в Европе прекратится, Европа сама себя прокормит. С помощью немецких и английских инженеров мы скоро превратим Россию в настоящую житницу, которая будет в состоянии прокормить все рабочие республики Европы. Но и тогда мы будем стоять у начала нашей задачи. В тот момент, когда вспыхнет революция в Англии, все английские колонии присоединятся к Америке, тогда наступит черед Америки. И, наконец, настанет момент, когда все мы должны будем соединиться, чтобы разрушить последний оплот капитализма в какой-нибудь буржуазной республике Южной Африки.

— Я хорошо представляю себе, — сказал он, и его маленькие блестящие глаза мечтательно смотрели сквозь потемневшие стены столовой, — что рабочие республики Европы будут вести колониальную политику, противоположную политике сегодняшнего дня. Как теперь завоевывают низшие расы для того, чтобы их эксплуатировать, так потом придется завоевывать колонистов, чтобы отобрать у них средства для эксплуатации.

— Одного только боюсь!

— Чего именно?

— Иногда боюсь, что борьба будет такая озлобленная и такая бесконечная, что вся европейская культура может погибнуть.

Я вспомнил о моем владельце кожевенного завода и о тысячах испытаний, которые выпадают на долю каждого отдельного человека в этой революции, не говоря уже о смерти и о гражданской войне. Я думал еще о многом другом, и так как я испытывал какое-то жуткое чувство, то молча пил свой чай.

Бухарин же, беззаботно изложив мне эти грандиозные перспективы, проглотил чай, подслащенный моим сахарином, и напомнил мне о своей болезни прошлым летом, когда Радек обегал весь город, чтобы достать ему сладостей, так как это было единственное лекарство, которое ему помогало. Затем он быстро вскочил, застегнул поспешно пальто, напоминая маленького чудака, Де-Квинси революции. И когда он почти бегом шел в конец огромной комнаты, его силуэт постепенно исчезал в плохо освещенной и наполненной дымом столовой.

Результаты блокады

У меня был сегодня за обедом серьезный разговор с Мещеряковым, старым сибирским ссыльным, который прошлым летом объезжал Англию. Он издает в Москве ежемесячник и занимается, главным образом, проблемами восстановления промышленности, а также много работает в области просвещения трудящихся масс. Он в ужасе от хозяйственного положения страны. По его мнению, блокада толкает Россию к первобытному состоянию.

— Мы ничего не можем получить. Например, я читаю лекцию по математике. У меня больше учеников, чем я в состоянии обучать, они все очень любознательны, но я не могу достать для них даже самых элементарных учебников. Я даже не могу найти старого подержанного учебника математики, с которого я смог бы снять для них копии. Я должен обучать так, как обучали учителя в Средневековье.

— Пройдет еще три года, — сказал кто-то за столом, — и мы будем жить среди развалин. Дома в Москве раньше хорошо отапливались. Недостаток транспорта влечет за собою недостаток угля. Поэтому в тысячах домов лопнули трубы. У нас нет материалов, чтобы их чинить. Мы не можем достать цемента, и стены разрушаются. Еще три года, и все дома Москвы обрушатся нам на головы.

Еще кто-то добавил, смеясь:

— Через десять лет мы будем ползать на четвереньках, а через двадцать лет у нас вырастут хвосты!

Мещеряков кончил есть свой суп и положил свою деревянную ложку.

— Дело имеет еще другую сторону, — сказал он. — Если блокада продержится, то все-таки в России восстановлено будет многое раньше, чем в какой-либо другой стране, так как мы богаты всякого рода сырьем. У нас все зависит от транспорта, только транспорт, транспорт внутри России, вот — проблема. Я уверен, что, несмотря на все трудности, в России через несколько лет жить будет легче, чем в каком-либо из государств Европы. Но нам придется пережить еще тяжелые времена. И не только нам одним. Последствия войны на Западе еще мало ощущаются, но это им еще предстоит. Человечество стоит перед периодом больших страданий.

— Бухарин думает, что период этот будет продолжаться еще пятьдесят лет, — сказал я, вспоминая мой вчерашний разговор.

— Может быть; однако я думаю, что он не так долго продолжится. Но революция у вас на Западе будет гораздо тяжелее, чем у нас. Если вспыхнет революция на Западе, там будет пущена в ход артиллерия, и целые районы будут сравнены с землей. Правящие классы Запада настолько организованны и решительны, какими никогда не были наши капиталисты, которым самодержавие не дало возможности организоваться, поэтому наша задача оказалась легко разрешимой. Как только самодержавие пало, пали все препятствия. В Германии все будет иначе.

Вечер в опере

Я читал в газетах, что какой-то член американской комиссии в Берлине на основании того, что театры и увеселительные заведения переполнены, вывел заключение, что немцы не голодают. Несомненно, что в Москве свирепствует голод, но театры так переполнены и спрос на театральные билеты так велик, что барышники, получая их по нормальным ценам, продавали их у дверей театра за двойную и даже тройную цену тем, кто не мог достать себе билет своевременно.

Интерес к театру в Москве всегда был очень повышен, но за это время он, кажется, еще больше увеличился. Здесь открыты театральные студии, где проходит все, что касается театра, начиная с самых простых плотничьих работ и кончая самыми сложными театральными теориями. Три раза в неделю выходит театральная газета, которая содержит все театральные программы наряду со статьями о театральных делах.

В Стокгольме мне говорили, что все московские театры закрыты. Я привожу ниже далеко не полный список всех представлений, которые были даны в разных театрах 13 и 14 февраля; я составил его из программ этих дней. Было бы очень интересно знать, чем развлекалась публика во время французской революции. Так же важно, по моему мнению, установить нынешний характер московских увеселений.

Большой театр: «Садко» — Римского-Корсакова. «Самсон и Далила» — Сен-Санса.

Малый театр: «Бешеные деньги» — Островского. «Старик» — Горького.

Художественный театр: «Сверчок на печи» — Диккенса. «Смерть Пазухина» — Салтыкова-Щедрина.

Опера: «Дубровский» — Направника и «Демон» — Рубинштейна.

Замоскворецкий театр: «Гроза» — Островского. «Мещане» — Горького.

Народный театр: «Чудо св. Антония» — Метерлинка.

Театр Коммисаржевской: «Рождественские колокола» — Диккенса и «Проклятый принц» — Мольера.

Драматический театр: «Александр I» — Мережковского.

Комедия: «Крошка Доррит» — Диккенса и «Королевский брадобрей» — Луначарского.

Кроме того, в других театрах шли вещи К. Р. (Константин Романов), Островского, Потапенко, Винниченко и т. д. В обеих студиях Художественного театра ставили «Росмерсгольм» и ряд одноактных пьес. Эти театры так же, как и Художественный театр, дают иногда спектакли в театральных помещениях предместий, а в это время в их зданиях идут спектакли других театров.

Я пошел в Большой театр, чтобы послушать «Самсона и Далилу» Сен-Санса. Я сидел в ложе, близко к оркестру. Отсюда я хорошо видел и сцену, и зрительный зал. Это было то, что мне было нужно, так как пришел я собственно из-за зрителей.

Конечно, все сильно изменилось за время революции. Московское капиталистическое общество, состоявшее из лысых купцов и из толстых, увешанных бриллиантами жен, исчезло. Вместе с ними исчезли нарядные платья и фраки. Все были одеты в простые рабочие костюмы. Единственное, что оживляло зал, была группа татарских женщин на балконе, головы которых по татарскому обычаю были украшены белыми платками, ниспадавшими на плечи.

В театре было много солдат. Видно было, что многие из мужчин пришли прямо с работы. Я заметил много коричневых и серых свитеров; многие были одеты в верхнее платье и пальто, потому что театр не отапливался. (Это было из-за недостатка угля. Говорят, что дело может дойти до того, что придется закрыть временно театры, если не будет электрического освещения.) Музыканты оркестра были одеты в самые разнообразные костюмы. Трубачи, очевидно, служившие во время войны в войсковых оркестрах, были в защитного цвета блузах и в разнообразного цвета и формы брюках. Другие были одеты в обычную одежду, и только дирижер был в сюртуке и производил впечатление человека другой эпохи, так его костюм бросался в глаза среди обтрепанных костюмов оркестра и публики.

Я осмотрел внимательно публику, которая занимала первые ряды партера при новом режиме, и понял, что произошло перемещение интеллигенции с галереи в партер. Те, кто раньше собирал каждую копейку и долго ждал в очередях, чтобы получить место на галерке, теперь сидели на местах тех, которые приходили раньше в театр только затем, чтобы переварить здесь свой обед.

Что касается внимания зрителей, то трудно представить себе публику, пред которой было бы приятнее играть. Аплодисменты вместе с интеллигенцией перекочевали в партер.

О представлении я могу сказать очень мало. Кроме разве того, что бедная одежда и пустые желудки не повлияли ни на оркестр, ни на актеров. Балерина Гельцер танцевала перед этой публикой так же хорошо, как когда-то перед буржуазией.

Я поднял воротник своего пальто и подумал, что артисты заслужили аплодисменты публики хотя бы уже потому, что они проявили столько героизма, играя при таком холоде.

Часто в течение вечера мне больше чем когда-либо становилась ясной ирреальность оперы, может быть, именно потому, что никогда не было большего контраста, чем сейчас, между роскошью сцены и нищетой интеллигентной публики. В другие же моменты казалось, что сцена и зрительный зал составляют одно нераздельное целое. Опера «Самсон и Далила», революционная сама по себе, получила еще большее значение потому, что каждый из актеров испытал сам в своей жизни нечто подобное. Самсон, призывающий израильтян к восстанию, напоминал мне многое, что я видел в 1917 г. в Петрограде. И когда, в конце оперы, Самсон погребает под развалинами храма своих торжествующих врагов, я вспомнил слова, которые приписывались Троцкому: «Если нам все-таки придется уйти, то мы так громко хлопнем дверью, что весь мир содрогнется!»

Возвращаясь домой по снежным улицам, я не встретил ни одного вооруженного человека. Еще год назад улицы после десяти часов вечера бывали совершенно пустынными. Изредка можно было встретить людей, которых работа, подобно мне, заставляла возвращаться поздно домой. Тогда не было видно никого, кроме патрулей, греющихся у костров. Теперь же многочисленные пешеходы, возвращающиеся из театров, оживляли улицы. Они совершенно забыли о том, что двенадцать месяцев назад они не осмелились бы показаться на улицах Москвы с наступлением ночи.

Теперь все изменилось. Люди приспособились к революции, они не задают себе, как прежде, вопроса: «Продолжится ли революция одну или две недели?», а заняты своими повседневными заботами.

Источник: http://www.intelros.ru/readroom/rulife/30-37-22-oktjabrja-2008-goda/2949-shest-nedel-v-sovetskojj-rossii.html

Категория: Артур Рэнсом | Добавил: Администратор (08.03.2009)
Просмотров: 735 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 0

Форма входа

Поиск

Друзья сайта

Статистика